: Персональный сайт - Глава шестая
Сайт посвещается воинам РОА Вторник, 25.07.2017, 15:37
Приветствую Вас Гость | RSS
Block title

Меню сайта

Block title
«  Июль 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31

Block title
Locations of visitors to this page

Глава шестая
«Власов и его соратники, — пишет Штрик-Штрикфельдт, — всегда надеялись, что здравый смысл должен когда-то победить. Было роковым для германского народа, что в то время не оказалось рядом с Гитлером никого, кто мог бы ему противостоять».

Поначалу вермахтпропагандовскому начальству Власова казалось, что совещание в Верхних Альпах не отразится на их работе.

Более того, как пишет Штрик-Штрикфельдт, после совещания в Ставке Гитлера положение даже улучшилось... Он рассуждал, что самостоятельная активность Власову и так была запрещена после поездки в Гатчину, но теперь сам фюрер пусть и формально, но согласился с употреблением его имени для пропаганды на ту сторону.

Поэтому в ОКБ никто не волновался...

Правда, генерал Гелен спросил у Штрик-Штрикфельдта, как будет реагировать Власов...

— Я должен, — сказал Штрик-Штрикфельдт, — переговорить с ним открыто. Это принципиальное и, может быть, окончательное решение, которое выбивает почву из-под соглашения, заключенного между мною и Власовым.

— Фюреру Власов не нужен, — задумчиво сказал Гелен. — Но нам всем он очень и очень нужен. Скажите ему это.

Объяснение с Власовым произошло в присутствии Малышкина и Деллингсхаузена.

Штрик-Штрикфельдт сказал Власову, что все усилия офицеров изменить политический курс в пользу Русской освободительной армии окончились провалом.

Теперь Власов знал правду. Для него эта новость оказалась неожиданной и тяжелой.

Штрик-Штрикфельдт попытался ободрить его, передав ему слова Гелена. Больше ему нечего было сказать.

— Я всегда уважал германского офицера за его рыцарство и товарищество, за его знание дела и за его мужество, — сказал Власов. — Но эти люди отступили перед лицом грубой силы; они пошли на моральное поражение, чтобы избежать физического уничтожения. Я тоже так делал! [191]

Здесь то же, что и в нашей стране, — моральные ценности попираются силой. Я вижу, как подходит час разгрома Германии. Тогда поднимутся «унтерменши» и будут мстить. От этого я хотел вас предохранить... Я знаю, что будут разные оценки нашей борьбы. Мы решились на большую игру. Кто однажды уловил зов свободы, никогда уже не сможет забыть его и должен ему следовать, что бы ни ожидало его. Но если ваш «фюрер» думает, что я соглашусь быть игрушкой в его захватнических планах, то он ошибается. Я пойду в лагерь военнопленных, в их нужду, к своим людям, которым я так и не смог помочь.

Генерал Гелен не допустил, чтобы Власова возвратили в лагерь. Срочно был подыскан особнячок на Кибиц Вег. Здесь и поместили взятого под домашний арест генерала-предателя.

Узкий палисадник отделял виллу от улицы. Сзади имелся участок в тысячу квадратных метров. На первом этаже — две комнаты. Одну, с окнами в сад, превратили в кабинет генерала, а вторую — в гостиную и столовую. На втором этаже — три спальни. Для Власова, для его заместителя — генерала Малышкина, для адъютантов Власова и Малышкина. Еще были повара, денщики...

Охраной и всем порядком на вилле, где Власов находился как бы под арестом, ведал теперь Сергей Фрёлих. Поскольку он и обеспечивал «домашний арест» генерала, надо и его представить читателям, тем более, что в дальнейшем мы будем еще неоднократно ссылаться на воспоминания, оставленные им.

Отец Сергея Борисовича (Бернгардовича) Фрёлиха был балтийским немцем из Пернова в Эстонии.

Мать происходила из силезского рода фон Зибертов.

До 1920 года семья Фрёлихов жила в Москве.

В декабре 1920-го переехали в Ригу. Здесь Сергей закончил гимназию. Потом учился во Фридриховском политтехникуме. В 1927 году получил диплом инженера.

«Фрёлих, — пишет Штрик-Штрикфельдт, — был немцем, русским и латышом, то есть он был настоящим европейцем».

Столь лестную оценку Вильфрид Карлович дал Фрёлиху в своей книге. В жизни же он отнесся к приятелю, с которым играл в юности в хоккей, более настороженно.

«Штрик-Штрикфельдт, — пишет сам Сергей Фрёлих, — подозревал, что я подослан какой-то партийной организацией, чтобы установить слежку за ним. Я почувствовал это при первом свидании и начал разговор с полной откровенностью. Я — владелец хорошо работающей фирмы в Риге; у меня нет оснований беспокоиться о заработке, я имею достаточно денег. Я мог бы обеспечить свое будущее в балтийских странах, [192] ведь фирма моего отца приносит очень хороший доход. Но к чему все эти соображения на будущее, если мы проиграем войну? И единственный шанс выиграть ее я усматриваю во власовском начинании»...

Сергей Фрёлих вспоминает, что разговор со Штрик-Штрикфельдтом происходил в меблированных комнатах недалеко от Курфюрстендамм.

Штрик-Штрикфельдт открыл бутылку коньяка, а Фрёлих разоткровенничался, рассказывая, как он жил в Риге, когда в город вошли советские войска.

Его дочери было восемь лет... Она пошла в школу, и там ей сказали, что она должна любить Сталина больше, чем своих родителей.

— Это правда, папа? — спросила она.

— Правда! — сказал Фрёлих.

— Но я же совру, если скажу так... — заплакала дочка.

Этот эпизод, как рассказывал Фрёлих, и побудил его пойти в Латышскую армию, а затем — в вермахт.

Штрик-Штрикфельдт, который и сам пошел добровольцем в немецкую армию за две недели до нападения Германии на СССР, кивал Фрёлиху. Он очень хорошо понимал голубоглазого сотоварища по хоккейным матчам.

Как видно по книге Сергея Фрёлиха, он был, если и не умнее Вильфрида Карловича, то ироничнее.

Ирония и позволяла ему более беспристрастно смотреть на Андрея Андреевича Власова...

Сергей Фрёлих вспоминает, как проходило время опального генерала...

Утром гулял по саду.

Потом слушал доклады и сидел над военными картами...

«Атмосфера в доме была своего рода смесью конспирации, домашнего уюта и ожидания, — пишет Сергей Фрёлих. — Власов все время ожидал, что что-то должно произойти. Но ничего не происходило».

Это свидетельство чрезвычайно ценно, потому что именно в это время агитация Власова начала тревожить Москву. С сорок третьего года — до сих пор о судьбе Андрея Андреевича молчали — начинается мощная антивласовская пропаганда.

В общем-то, это понятно.

Под угрозой оказалась не только возможность, пусть и ценою бесчисленных жизней русских, украинцев, белорусов, поддерживать в населении ужас перед немцами...

Смешно, но это как раз и не беспокоило Москву, поскольку уже ясно стало, что ее верным и надежным помощником в этом вопросе является сам гитлеровский Берлин с незыблемой ост-политикой. [193]

Нет, не этого опасалась Москва.

Внезапно там осознали, что действие воззваний Власова не ограничивается их влиянием на исход боевых операций. Оно было шире. Оно подрывало сами основы большевистской русофобии, которую, несмотря ни на какие погромы в ЦК ВКП(б) и чистки в правительстве, продолжало исповедовать советское руководство. Поэтому срочно нужно было скомпрометировать Власова, и скомпрометировать именно в глазах русских людей.

Понимал ли это Власов? Безусловно, понимал... Только противопоставить этому, кроме разговоров, не мог ничего.

— Заметьте себе, господа, — рассуждал он на вилле Кибиц Вег за партией в преферанс. — У нас отъявленным врагом режима и изменником родины принципиально считается каждый думающий иначе. Или просто ищут козлов отпущения. Поэтому советские люди выучились внешне соглашаться с требованиями режима. Что они думают и чувствуют — они тщательно скрывают. Это привело к известной шизофрении — что и есть одно из величайших преступлений большевистских вождей. Говорят, что национал-социализм и большевизм — два сапога пара... Это, конечно, неверно. Вы можете критиковать, иметь свое мнение и даже настаивать на нем. У большевиков такое не позволяется... Но какая, скажите мне, разница?

«Обычный порядок дня усложнялся обильными возлияниями в любое время, — пишет Сергей Фрёлих, вспоминая те дни, — но особенно по вечерам, при игре в преферанс, одну из самых популярных карточных игр в России, похожую на бридж».

Когда Штрик-Штрикфельдт отказывался пить, Власов пил с Фрёлихом. Когда Фрёлих пытался отказаться от выпивки, Власов каждый раз говорил:

— Как это ты больше не хочешь? Ты обязан пить за наше дело... Если и Фрёлих был занят, «за наше дело» пили студенты-рижане, составлявшие внутреннюю охрану виллы.

Однажды денщик уронил поднос с пустыми водочными стаканами.

— Прошу извинить, — сказал Власов своему немецкому гостю. — Ведь это «унтерменш».

Время от времени Власов закатывал верным ему прибалтийским немцам истерики.

— Я больше не хочу ничего! — кричал он. — Меня обманывают. Все бессмысленно. Верните меня в лагерь военнопленных... [194]

— Там водки не дают, герр генерал, — утешал его Штрик-Штрикфельдт, и Власов стихал.

— Я понимаю, — говорил он. — Но поймите и вы меня... Я уничтожил все мосты к моей родине. Я пожертвовал своей семьей, которая сегодня, в лучшем случае, живет в ссылке, .но, скорее всего, уже сейчас ликвидирована. Я необратимо стою вместе с немцами в борьбе против Сталина. Для меня лично это положение может закончиться или победой или поражением, которое будет означать для меня смерть. Даже самому глупому немцу должно быть ясно, что мне нет отступления.

Он махнул рукой.

— Унтерменш! — закричал он денщику. — Неси скорей суп!

Были, как свидетельствует Сергей Фрёлих, отвечавший за охрану Власова, и покушения на генерала, но какие-то, мягко говоря, странные...

Однажды на виллу позвонил некто Пастернак, уголовник, осужденный на смертную казнь в СССР.

Дверь ему открыл сам Власов.

— Что вам угодно? — спросил он.

— Я хотел бы познакомиться с генералом Власовым.

— Прошу, — сказал Власов и впустил Пастернака в дом.

В кабинете он достал коробку, в которой лежали разрезанные на мелкие кусочки сигары и махорка, и смастерил себе самокрутку. Такую же он предложил скрутить и гостю. Пока курили, появился денщик с бутылкой водки и закуской, состоявшей из кусочков соленых огурцов, томатов и двух кусочков хлеба...

Скромность жизни генерала так потрясла уголовника Пастернака, что он, как пишет Сергей Фрёлих, отказался от плана убить Власова.

Кроме Пастернака была еще и Оленька...

Она позвонила на виллу летним днем 1943 года и сказала, что она — «остарбайтен» и пришла к генералу Власову.

Была Оленька светлой блондинкой с ангельским личиком, с большими голубыми глазами, длинными ресницами и затуманенным взором.

— Какое у вас дело к генералу Власову? — спросил Фрёлих.

— Никакого, — пролепетала юная красавица. — Я просто хотела увидеть этого великого человека.

Фрёлих нахмурился, но тут раздался бас генерала:

— Впустить!

Так и прижился на вилле «маленький ангел». Получилось очень удачное дополнение к «домашнему святому», Вильфриду Карловичу Штрик-Штрикфельдту, — полный, так сказать комплект.

Очень скоро «маленький ангел» объявила себя невестой адъютанта Власова капитана Ростислава Антонова. [195]

«Насколько это соответствовало истине, — пишет Сергей Фрёлих, — осталось тайной. Во всяком случае, настоящего венчания не было, но у нее были интимные отношения с Антоновым».

И тут же добавляет:

«Весьма возможно, что она побывала и в других постелях, так как, несмотря на внешность невинного ангела, она проявляла большую любовную активность. Сразу же она стала завоевывать домашние права, уходила и приходила по своему усмотрению, как будто она была одним из домочадцев. Она то разыгрывала роль жены, иногда невесты, но чаще всего была просто подругой генерала. Эти роли менялись весьма часто».

И хотя Сергей Фрёлих, как он пишет, и был единственным человеком на вилле, который не попал под власть Оленькиных чар, и он не сразу разглядел в Оленьке агента НКВД. Помог случай...

«Как-то раз настроение в штабе было подавленное. Надежды на признание Власовского движения были слабы. Разрешение на формирование армии, казалось, откладывается на неопределенное время».

Как это часто бывало на вилле Кибиц Вег, в этот день попойка, в которой Фрёлих не мог не участвовать, началась с раннего утра и продолжалась до позднего вечера. Фрёлих устал и сказал Ростиславу Антонову, что останется ночевать на вилле, в комнате дежурного по канцелярии.

Там стояли рядом две кровати.

Фрёлих разделся, лег на одну из них и готов уже был заснуть, как вдруг дверь открылась, зажегся свет, и вошел Антонов со своей невестой.

— Уже очень поздно, — сказал Антонов. — Оленька не может ехать домой и останется здесь. Ведь вот еще одна кровать тут свободна, она может лечь на нее.

Сказав это, Антонов исчез, а Оленька разделась, подошла к свободной кровати и легла под одеяло.

«Несмотря на то что мой разум был под влиянием алкоголя, я сразу понял, какое создалось щекотливое положение, — пишет добропорядочный семьянин Сергей Фрёлих. — Я предполагал, что этот «ангел» должен был меня обворожить. Советчики считали меня оком немецкого руководства в окружении Власова, и им было известно, что на меня возложена ответственность за все происходящее на Кибиц Вег».

Сообразив это, он встал, оделся и сказал Оленьке:

— Здесь в двери есть ключ. Когда я выйду, будьте добры, заприте дверь.

Потом пошел наверх в кабинет генерала и одетым лег на диван.

«Рано утром меня там обнаружил Антонов, который не смог скрыть своего удивления. А Оленька после этого меня безгранично возненавидела»... [196]

Разумеется, мы рассказываем эти истории не столько для того, чтобы продемонстрировать «коварство» агентов НКВД, изобличенных Сергеем Фрёлихом, сколько для того, чтобы воссоздать атмосферу, в которой коротал лето 1943 года генерал Власов, которого пытаются сейчас зачислить то в герои антитоталитарного фронта, то в агенты Сталина...

А Оленька?..

Оленька раскрылась во всем своем энкавэдэшно-девичьем коварстве уже после войны, когда Берлин был занят войсками союзников...

Она обвинила тогда Фрёлиха сразу в трех грехах. В том, что он — человек гестапо. В том, что он украл у генерала Власова золотые часы. И в том, что он — просто прохвост... Вот так и подтвердились самые худшие подозрения Сергея Фрёлиха, что соблазнявшая его Оленька никакой не ангел, а обыкновенный агент НКВД.

Надо сказать, что окружавшие Власова прибалтийские немцы никому не верили. Ни Оленькам, осаждавшим виллу на Кибиц Вег, ни гестаповцам, ни самому Власову.

«Находясь в командировке при штабе Власова, — пишет Сергей Фрёлих, — я развил особую тактику, стараясь, как правило, внешне казаться мало самостоятельным в своих действиях. Такая игра в маскировку мне удавалась особенно хорошо. У моих русских сотрудников я уже пользовался любовью, так как говорил с ними на их языке.

Я старался каждого из них убедить в том, что являюсь только маленькой шестеренкой в большом механизме и что все ежедневно возникающие проблемы я предпочитаю направлять куда-то на решение. На самом же деле такие решения я почти всегда принимал самостоятельно и только в редких случаях передавал их дальше, однако с уже принятым мною решением...

Помимо этого, я старался ввести гестапо в заблуждение везде, где это было возможно... В своих торговых разговорах, касающихся моей фирмы, я по возможности называл как можно больше имен. Таким образом, я считал, что у этих чрезмерно бдительных органов слежки возникнет подозрение, что названные мною лица или симпатизируют Власову, или организуют заговор против гитлеровского режима».

Неизвестно, чем бы закончилась для Андрея Андреевича и его опекунов «анафема», объявленная вождями Третьего рейха, но положение Власова неожиданно укрепили блистательные победы Красной армии, одержанные ею летом 1943 года.

И тут снова трудно удержаться, чтобы не отметить странную «совпадаемость», сопровождавшую Власова всю его жизнь. В нем как бы сходятся абсолютно противоположные тенденции и действия и, разрывая [197] его, не разрывают, а наполняют новым смыслом и новой жизненной силой.

Вот и сейчас Сталин, начиная мощную пропагандистскую акцию против Власова, не уничтожает его, а за счет колоссальных побед, одержанных летом 1943 года, как бы укрупняет Власова для немцев, наполняет реальной значимостью его уже навсегда определенную Гитлером для пропагандистского употребления фигуру.

Block title

Block title

Copyright MyCorp © 2017Используются технологии uCoz